Неточные совпадения
Он был среднего роста; стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали крепкое сложение, способное переносить все трудности кочевой жизни и перемены климатов, не побежденное ни развратом столичной жизни, ни бурями душевными; пыльный
бархатный сюртучок его, застегнутый только на две нижние пуговицы, позволял разглядеть ослепительно чистое белье, изобличавшее привычки порядочного человека; его запачканные перчатки казались нарочно сшитыми по его маленькой аристократической
руке, и когда он снял одну перчатку, то я был удивлен худобой его бледных пальцев.
Княгиня была женщина лет сорока пяти, маленькая, тщедушная, сухая и желчная, с серо-зелеными неприятными глазками, выражение которых явно противоречило неестественно-умильно сложенному ротику. Из-под
бархатной шляпки с страусовым пером виднелись светло-рыжеватые волосы; брови и ресницы казались еще светлее и рыжеватее на нездоровом цвете ее лица. Несмотря на это, благодаря ее непринужденным движениям, крошечным
рукам и особенной сухости во всех чертах общий вид ее имел что-то благородное и энергическое.
Анна была не в лиловом, как того непременно хотела Кити, а в черном, низко срезанном
бархатном платье, открывавшем ее точеные, как старой слоновой кости, полные плечи и грудь и округлые
руки с тонкою крошечною кистью.
Мгновенно разостлав свежую скатерть на покрытый уже скатертью круглый стол под бронзовым бра, он пододвинул
бархатные стулья и остановился перед Степаном Аркадьичем с салфеткой и карточкой в
руках, ожидая приказаний.
Он держался одною
рукой за окно остановившейся на углу кареты, из которой высовывались женская голова в
бархатной шляпе и две детские головки, и улыбался и манил
рукой зятя.
Тетушка Анны Сергеевны, княжна Х……я, худенькая и маленькая женщина с сжатым в кулачок лицом и неподвижными злыми глазами под седою накладкой, вошла и, едва поклонившись гостям, опустилась в широкое
бархатное кресло, на которое никто, кроме ее, не имел права садиться. Катя поставила ей скамейку под ноги: старуха не поблагодарила ее, даже не взглянула на нее, только пошевелила
руками под желтою шалью, покрывавшею почти все ее тщедушное тело. Княжна любила желтый цвет: у ней и на чепце были ярко-желтые ленты.
На кожаном диване полулежала дама, еще молодая, белокурая, несколько растрепанная, в шелковом, не совсем опрятном платье, с крупными браслетами на коротеньких
руках и кружевною косынкой на голове. Она встала с дивана и, небрежно натягивая себе на плечи
бархатную шубку на пожелтелом горностаевом меху, лениво промолвила: «Здравствуйте, Victor», — и пожала Ситникову
руку.
Один из них был важный: седовласый, вихрастый, с отвисшими щеками и все презирающим взглядом строго выпученных мутноватых глаз человека, утомленного славой. Он великолепно носил
бархатную визитку, мягкие замшевые ботинки; под его подбородком бульдога завязан пышным бантом голубой галстух; страдая подагрой, он ходил так осторожно, как будто и землю презирал. Пил и ел он много, говорил мало, и, чье бы имя ни называли при нем, он, отмахиваясь тяжелой, синеватой кистью
руки, возглашал барским, рокочущим басом...
Втроем вышли на крыльцо, в приятный лунный холод, луна богато освещала
бархатный блеск жирной грязи, тусклое стекло многочисленных луж, линию кирпичных домов в два этажа, пестро раскрашенную церковь. Денисов сжал
руку Самгина широкой, мягкой и горячей ладонью и спросил...
Из обеих дверей выскочили, точно обожженные, подростки, девицы и юноши, расталкивая их, внушительно спустились с лестницы бородатые, тощие старики, в длинных одеждах, в ермолках и
бархатных измятых картузах, с седыми локонами на щеках поверх бороды, старухи в салопах и бурнусах, все они бормотали, кричали, стонали, кланяясь, размахивая
руками.
Его длинные ноги не сгибаются, длинные
руки с кривыми пальцами шевелятся нехотя, неприятно, он одет всегда в длинный, коричневый сюртук, обут в
бархатные сапоги на меху и на мягких подошвах.
Хозяин квартиры в
бархатной куртке, с красивым, но мало подвижным лицом, воинственно встряхивая головой, положив одну
руку на стол, другою забрасывая за ухо прядь длинных волос, говорил...
Парамошу нельзя было узнать; он расчесал себе волосы, завел
бархатную поддевку, душился, мыл
руки мылом добела и в этом виде ходил по школам и громил тех, которые надеются на князя мира сего.
— Постой, Катерина! ступай, мой ненаглядный Иван, я поцелую тебя! Нет, дитя мое, никто не тронет волоска твоего. Ты вырастешь на славу отчизны; как вихорь будешь ты летать перед козаками, с
бархатною шапочкою на голове, с острою саблею в
руке. Дай, отец,
руку! Забудем бывшее между нами. Что сделал перед тобою неправого — винюсь. Что же ты не даешь
руки? — говорил Данило отцу Катерины, который стоял на одном месте, не выражая на лице своем ни гнева, ни примирения.
«Он в освещенном вагоне, на
бархатном кресле сидит, шутит, пьет, а я вот здесь, в грязи, в темноте, под дождем и ветром — стою и плачу», подумала Катюша, остановилась и, закинув голову назад и схватившись за нее
руками, зарыдала.
При том же соблазняло ее и было одной из причин окончательного решения то, что сыщица сказала ей, что платья она может заказывать себе какие только пожелает, —
бархатные, фаи, шелковые, бальные с открытыми плечами и
руками.
Глядя с напряженным любопытством вдаль, на берег Волги, боком к нему, стояла девушка лет двадцати двух, может быть трех, опершись
рукой на окно. Белое, даже бледное лицо, темные волосы,
бархатный черный взгляд и длинные ресницы — вот все, что бросилось ему в глаза и ослепило его.
Где замечала явную ложь, софизмы, она боролась, проясняла себе туман, вооруженная своими наблюдениями, логикой и волей. Марк топал в ярости ногами, строил батареи из своих доктрин и авторитетов — и встречал недоступную стену. Он свирепел, скалил зубы, как «волк», но проводником ее отповедей служили
бархатные глаза, каких он не видал никогда, и лба его касалась твердая, но нежная
рука, и он, рыча про себя, ложился смиренно у ног ее, чуя победу и добычу впереди, хотя и далеко.
Страшная скука царила в доме, особенно в бесконечные зимние вечера — две лампы освещали целую анфиладу комнат; сгорбившись и заложив
руки на спину, в суконных или поярковых сапогах (вроде валенок), в
бархатной шапочке и в тулупе из белых мерлушек ходил старик взад и вперед, не говоря ни слова, в сопровождении двух-трех коричневых собак.
— Не укушу, Агриппина Филипьевна, матушка, — хриплым голосом заговорил седой, толстый, как бочка, старик, хлопая Агриппину Филипьевну все с той же фамильярностью по плечу. Одет он был в
бархатную поддевку и ситцевую рубашку-косоворотку; суконные шаровары были заправлены в сапоги с голенищами бутылкой. — Ох, уморился, отцы! — проговорил он, взмахивая короткой толстой
рукой с отекшими красными пальцами, смотревшими врозь.
Вы были в это утро в темно-синем
бархатном пиджаке, в шейном шарфе, цвета сольферино, по великолепной рубашке с алансонскими кружевами, стояли перед зеркалом с тетрадью в
руке и выработывали, декламируя, последний монолог Чацкого и особенно последний крик...
Сбоку матери Агнии стоит в почтительной позе Марина Абрамовна; сзади их, одною ступенькою выше, безответное существо, мать Манефа, друг и сожительница игуменьи, и мать-казначея, обе уж пожилые женщины. На верху же крыльца, прислонясь к лавочке, стояли две десятилетние девочки в черных шерстяных рясках и в остроконечных
бархатных шапочках. Обе девочки держали в
руках чулки с вязальными спицами.
Руки Лизы были холодны как лед; лицо ее, как говорят, осунулось и теперь скорее совсем напоминало лицо матери Агнии, чем личико Лизы; беспорядочно подоткнутая в нескольких местах юбка ее платья была мокра снизу и смерзлась, а теплые
бархатные сапоги выглядывали из-под обитых юбок как две промерзлые редьки.
Посреди сеней, между двух окон, стояла Женни, одетая в мундир штатного смотрителя. Довольно полинявший голубой
бархатный воротник сидел хомутом на ее беленькой шейке, а слежавшиеся от долгого неупотребления фалды далеко разбегались спереди и пресмешно растягивались сзади на довольно полной юбке платья. В
руках Женни держала треугольную шляпу и тщательно водила по ней горячим утюгом, а возле нее, на доске, закрывавшей кадку с водою, лежала шпага.
Вследствие таковых мер, принятых управляющим, похороны Петра Григорьича совершились с полной торжественностью; впереди шел камердинер его с образом в
руках; за ним следовали архиерейские певчие и духовенство, замыкаемое в сообществе архимандритов самим преосвященным Евгением; за духовенством были несомы секретарем дворянского собрания, в мундире, а также двумя — тремя чиновниками, на
бархатных подушках, ордена Петра Григорьича, а там, как водится, тянулась погребальная колесница с гробом, за которым непосредственно шел в золотом и блистающем камергерском мундире губернатор, а также и другие сильные мира сего, облеченные в мундиры; ехали в каретах три — четыре немолодые дамы — дальние родственницы Петра Григорьича, — и, наконец, провожали барина все его дворовые люди, за которыми бежала и любимая моська Петра Григорьича, пребезобразная и презлая.
Переложив пистолет в правую
руку, он левой взял стоящий на его письменном столе небольшой акварельный портрет в синей
бархатной рамке и с каким-то благоговением поднес его к своим пересохшим от внутреннего волнения губам.
Затем в одном доме она встречается с молодым человеком: молодого человека Вихров списал с самого себя — он стоит у колонны, закинув курчавую голову свою немного назад и заложив
руку за
бархатный жилет, — поза, которую Вихров сам, по большей части, принимал в обществе.
Девушки и молодые женщины выходили на гулянку в своих шелковых сарафанах, душегрейках, в
бархатных и дородоровых кичках с жемчужными поднизями, спускающимися иногда ниже глаз, и, кроме того, у каждой из них был еще веер в
руках, которым они и закрывали остальную часть лица.
Но все эти невежественные возгласы задних рядов (не одних, впрочем, задних) были заглушены аплодисментом другой части публики. Вызывали Кармазинова. Несколько дам, имея во главе Юлию Михайловну и предводительшу, столпились у эстрады. В
руках Юлии Михайловны явился роскошный лавровый венок, на белой
бархатной подушке, в другом венке из живых роз.
Старик вынул из бумажника фотографию. В кресле сидит мужчина средних лет, гладко причесанный, елейного вида, с правильными чертами лица, окаймленного расчесанной волосок к волоску не широкой и не узкой бородой. Левая
рука его покоится на двух книгах, на маленьком столике, правая держится за шейную часовую цепочку, сбегающую по
бархатному жилету под черным сюртуком.
Сокольничий, в красном
бархатном кафтане с золотою нашивкой и золотою перевязью, в парчовой шапке, в желтых сапогах и в нарядных рукавицах, слез с коня и подошел к Иоанну, сопровождаемый подсокольничим, который нес на
руке белого кречета, в клобучке и в колокольцах.
Молодой человек хотел отвечать на прочтенную записку несколькими словами, исполненными чувства оскорбленного достоинства и начал искать перо и чернила на письменном столе. Вдруг ему попался под
руку небольшой
бархатный футляр.
Ввел ее князь, взял на
руки и посадил, как дитя, с ногами в угол на широкий мягкий диван; одну
бархатную подушку ей за спину подсунул, другую — под правый локоток подложил, а ленту от гитары перекинул через плечо и персты
руки на струны поклал. Потом сел сам на полу у дивана и, голову склонил к ее алому сафьянному башмачку и мне кивает: дескать, садись и ты.
И выходит удалой Кирибеевич,
Царю в пояс молча кланяется,
Скидает с могучих плеч шубу
бархатную,
Подпершися в бок
рукою правою,
Поправляет другой шапку алую,
Ожидает он себе противника…
Трижды громкий клич прокликали —
Ни один боец и не тронулся,
Лишь стоят да друг друга поталкивают.
Плюсна одной ноги у него была отрублена, он ходил прихрамывая, с длинной палкой в
руке, зиму и лето в легкой, тонкой поддевке, похожей на рясу, в
бархатном картузе странной формы, похожем на кастрюлю.
— Без но, без но: вы сегодня мой милый гость, — добавила она, лаская его своими
бархатными глазами, — а я, конечно, буду не милою хозяйкой и овладею вами. — Она порывисто двинулась вперед и, встав с места, сказала, — я боюсь, что Висленев лукавит и не пойдет искать моего Бедуина. Дайте мне вашу
руку и пройдемтесь по парку, он должен быть там.
Руки больной Глафиры дрожа скользили от кистей
рук Горданова к его плечам и, то щипля, то скручивая рукава гордановского
бархатного пиджака, взбежали вверх до его шеи, а оттуда обе разом упали вниз на лацканы, схватились за них и за петли, а на шипящих и ничего не выговаривающих устах Глафиры появилась тонкая свинцовая полоска мутной пены.
— О, не бойтесь, не бойтесь: я в одну минуту! — воскликнул на быстром бегу Висленев и действительно не более как через пять минут явился с пустым саквояжем в одной
руке, с тросточкой, зонтиком и пледом — в другой, и с
бархатною фуражкой на голове.
— На, — отвечала Бодростина, бросая на
руки девушке свою
бархатную куртку и жилет, — сними с меня сапоги и подай мне письмо, — добавила она, полуулегшись на диван, глубоко уходящий в нишу окна.
— Застал еще, слава Богу, — воскликнул он и подбежал к повозке. — Вот тебе, Елена, наше последнее родительское благословение, — сказал он, нагнувшись под балчук, и, достав из кармана сюртука маленький образок, зашитый в
бархатную сумочку, надел ей на шею. Она зарыдала и стала целовать его
руки, а кучер между тем вынул из передка саней полубутылку шампанского и три бокала.
И он поцеловал ее
руку, лежавшую поверх темной
бархатной шубы.
Он обернулся. Перед ним заблестели два черных
бархатных глаза, смотревшие на него бойко и весело. Ему протягивала белую полуоткрытую
руку в светлой шведской перчатке статная, полногрудая, красивая дама лет под тридцать, брюнетка, в богатом пестром платье, переливающем всевозможными цветами. Голова ее, с отблеском черных волос, белые зубы, молочная шея, яркий алый рот заиграли перед Палтусовым. На груди блестела брильянтовая брошка.
Она быстро вынула из висевшего у ней на правой
руке бархатного ридикюля два нераспечатанных письма с почтовыми печатями и подала Оленину.
Было половина десятого, когда в тумане двадцатиградусного мороза толстый, бородатый кучер Чернышева, в лазоревой
бархатной шапке с острыми концами, сидя на козлах маленьких саней, таких же, как те, в которых катался Николай Павлович, подкатил к малому подъезду Зимнего дворца и дружески кивнул своему приятелю, кучеру князя Долгорукого, который, ссадив барина, уже давно стоял у дворцового подъезда, подложив под толстый ваточный зад вожжи и потирая озябшие
руки.
Калатузов тяжело приподнялся, перевалился с боку на бок, облокотился косточками правой
руки на стол и легким
бархатным баском сказал...
В самом деле, он был до крайности доволен, когда бритва была хороша и когда кто-нибудь приходил побриться: мыло было у него теплое,
рука легкая, бритье
бархатное.
Перед воеводой молча он стоит.
Голову потупил, сумрачно глядит.
С плеч могучих сняли
бархатный кафтан,
Кровь струится тихо из широких ран,
Скован по
рукам он, скован по ногам…
Она была одета в
бархатный черный пеньюар, тяжелые шнурки белого цвета стягивали ее талию,
руки, плечи и шея были открыты.
А большая
рука гладит маленькую головку, и
бархатными нотами звучит обычно прежде строгий голос отца Модеста.
— Сиротинка моя болезная! — говорила она
бархатным, дрожащим от полноты звука голосом и тихо гладила его
рукой по лицу. — Ишь прильнул как… дитятко мое милое!